Блог Дмитрия Данилова

Возможно обрушение фасада

2007-11-16T21:00:00.000+03:00

Норильск: промышленный рай с ощутимым запахом серы

Вот, говорят, Москва бьет с носка. Приезжий человек приедет в Москву с целью ее, Москвы, завоевания, с целью реализации своих амбициозных планов, в поисках лучшей доли, чуть зазевается, растеряется, и Москва – раз! – и ударит приезжего человека носком ноги. Приезжий человек пригорюнится, сделает неутешительные выводы, а потом расскажет другому приезжему человеку, менее опытному, что Москва – она такая. С носка бьет.

То же самое можно сказать и о Норильске. Только в другом смысле, не в московском. В том смысле, что Норильск с первых минут знакомства ощутимо ошарашивает нетривиальными впечатлениями.

Аэробус Ил-86 совершил посадку в норильском аэропорту Алыкель, покатился по взлетно-посадочной полосе, снизил скорость почти до нуля, но не остановился, а стал отклоняться куда-то вбок, к краю полосы. Возникли нехорошие мысли о так называемом выкатывании. Вдруг возьмет да и выкатится. Такое иногда случается. Ничего хорошего в таких случаях с самолетом и пассажирами не происходит. Но нет, не выкатился. Вместо выкатывания гигантский Ил лихо развернулся прямо на полосе, как какие-нибудь «жигули» на перекрестке, и бодренько порулил к аэровокзалу.

Выход в город – просто щель в сером заборе. Рядом со щелью надпись – выход в город. Аэровокзал переживает реконструкцию, его уже частично облепили ярко-сиреневыми пластиковыми панелями и скоро он, судя по всему, заработает на полную катушку и выход в город примет более цивилизованные формы, а пока – просто щель в заборе. Да какая в сущности разница.

За забором – толпа людей. Встречающие и таксисты. Таксисты произносят слово «такси» с равными временными интервалами. Встречающие ничего не говорят, просто встречают. Бросается в глаза относительная молодость толпы (бывалые сорокалетние таксисты выглядят в этой толпе почти аксакалами) и обилие лиц, явно указывающих на криминальные наклонности их носителей. Бросился в глаза персонаж словно бы из сороковых или пятидесятых годов – кепка (не бейсболка), золотые фиксы, неброский пролетарский прикид с преобладанием черно-серых тонов. Про такого не скажешь «бандит» или даже «гопник», тут самое подходящее слово – «хулиган», да, именно хулиган, в Москве этот типаж уже давно вытеснен бандитами и гопниками, а тут вот сохранился, правда, в этой толпе он был один такой, а в остальном преобладали бандиты, гопники, бывалые таксисты и просто обычные люди.

Таксист выруливал со стоянки минут двадцать, совершая маневры потрясающей филигранности. Он то и дело высовывался из окна, и тогда происходили примерно такие диалоги: ты, сволочь, куда прешь, не видишь, люди стоят, а ты, сволочь, куда прешь, не видишь, люди едут, ты, козел, где встал, не видишь, люди едут, а ты, козел, куда едешь, не видишь, люди стоят и так далее, с незначительными вариациями. Все эти слова произносились сторонами без какого бы то ни было выражения, в них не было агрессии, злобы и даже досады, это были просто дежурные слова, примерно как в офисе утром сотрудники, встречаясь в коридоре, бросают друг другу на ходу привет, как дела, и, не останавливаясь, идут дальше по своим офисным делам, так и здесь, водители просто приветствовали друг друга словами «козел», «сволочь» и некоторыми другими, это был просто ритуал, и если не сказать в нужный момент «козел» или «сволочь», то это будет, пожалуй, даже как-то невежливо, все равно что не подать руки или нарочито отвернуться при встрече.

В конце концов как-то вырулили, проехали мимо скопления небольших аэропортовских домиков и выехали на трассу. Кругом тундра, в это время года представляющая собой относительно ровную буровато-зеленую поверхность с намеком на травянистость. Слева параллельно трассе – одноколейная железнодорожная линия. Вдоль железной дороги тянулась череда столбов, такие столбы предназначены для подвески контактной сети, но никаких проводов не было, вернее, раньше были, раньше здесь ходили электрички, а потом электрички упразднили и провода сняли за ненадобностью, и столбы теперь стоят просто так, без проводов, бесконечный ряд проводов, уходящий вдаль, посреди буро-зеленой тундры, под облачным серым северным небом.

На горизонте показалось небольшое скопище современных высоких разноцветных домов. Дома выглядели довольно бодро и оживляли пейзаж. Но по мере приближения дома все меньше оживляли пейзаж и выглядели все менее бодро. Когда подъехали совсем близко, выяснилось, что дома – мертвые. В них никто не живет. В окнах нет не только стекол, но и рам. Брошенные дома. Построили (по виду домов – давно) и бросили. Таксист сказал, что это мертвый поселок Алыкель. Дома построили на рубеже 80-х и 90-х, здесь должен был быть расквартирован полк то ли истребительной, то ли бомбардировочной авиации, в домах должны были жить летчики, но перестройка и развал Союза смешали все карты, полк перевели куда-то в другое место или даже вовсе расформировали, и дома так и остались пустыми и заброшенными.

Выехали на трассу Дудинка – Норильск. Опять тундра, серое небо и железная дорога со своими мертвыми столбами.

Мост через речку Амбарная. Вернее, три моста рядом, параллельно друг другу, но на разной высоте, как бы карабкаясь друг за другом по склону небольшого холма. Внизу – мост, по которому мы едем. Вверху – железный железнодорожный мост. Между ними – деревянный мост, ветхий и перекошенный, по которому проложено примерно сто метров узкоколейного железнодорожного полотна. На этом обрубке узкоколейки стоит небольшой черный паровоз. Здесь раньше (до начала 50-х годов) проходила узкоколейка Дудинка – Норильск, и по ней ходили вот такие паровозы, потом построили нормальную железную дорогу, а узкоколейку за ненадобностью разобрали, оставили только этот стометровый кусок и ветхий деревянный мост, и паровоз в качестве памятника.

Паровоз аккуратно выкрашен черной краской, с вкраплениями белого и красного, и выглядит, как новый.

В пролете железнодорожного моста, того, который сверху, висит белый транспарант с надписью: «Добро пожаловать в Норильский промышленный рай». Правый край транспаранта подогнут, он не уместился в рамку, с самого края видно начало буквы «о», наверное, создатели транспаранта имели в виду «район», но получился рай, Норильский промышленный рай, и сразу стало понятно – сейчас что-то начнется.

Началось, собственно, вот что: местность справа от дороги, до этого представлявшая собой плоскую равнину, вздыбилась горами, пусть и не высокими, и по мере нашего приближения к Норильску лавинообразно нарастала индустриальность.

Кайеркан, небольшой шахтерский город. Здесь добывают каменный уголь. Грузовая станция, несколько кварталов относительно современных домов. Рядом со станцией – довольно-таки циклопическое промышленное здание из кирпича, покрашенное в страшный темно-зеленый цвет, прямо поверх кирпичной кладки. От циклопического кирпичного здания в сторону дороги отходит наклонная галерея, тоже кирпичная и огромная, покрашенная в страшный светло-зеленый цвет. По галерее раньше, видимо, транспортировалось нечто вроде угля. В стенах галереи имеются редкие слепые окна. При попытках представить, что там, внутри этой галереи, становится очень страшно. Не доходя до дороги, галерея заканчивается гигантской грудой битого кирпича, рядом – экскаватор и бульдозер. Галерею, судя по всему, целенаправленно разрушают при помощи экскаватора и бульдозера, судя по всему, эти мощные железные машины своими железными орудиями разрушают галерею, просто тупо фигачат по ней, разбивая на куски кирпичную кладку, видно, галерея утратила свое народно-хозяйственное значение, и ее теперь медленно приканчивают, как будто два хищных зверя отгрызают конечность у огромного, но беспомощного существа.

Что это, спрашиваю, такое. Галерея, после некоторой паузы отвечает таксист. Ломают галерею.

Ну да. Ломают галерею. Можно было и не спрашивать.

А это вот – надежда, говорит таксист, показывая на огромное скопление заводских корпусов, высоченных дымящих труб и бесконечно змеящихся трубопроводов. В смысле – надежда? Ну, завод так называется – Надежда. Что, прямо вот такое официальное название? Ну да, Надежда. И завод, и место это так называется.

Надежда. Рай и надежда. Какой рай, такая и надежда.

Подъезжаем ближе к заводу. На дорожном указателе написано «надежда».

Проехали Надежду, и Норильский промышленный рай предстал во всей своей красе. Справа – горы, темные, угрюмые. Тут и там – заводы, множество заводов, кажется, они везде, и прямо по курсу, и справа, у подножья гор, и где-то вдали, из труб интенсивно валит дым различных оттенков серого, переходящих в черный, дым сливается с обрывками низко летящих облаков, серое небо, вдали светло-серой массой маячит Норильск, кругом ветвятся железные дороги… Это даже трудно назвать «индустриальным пейзажем». Индустриальный пейзаж – неотъемлемая часть современной урбанистической среды, дело, в общем-то, обычное, даже если речь идет об огромных заводах-монстрах. А тут – нечто другое. Какая-то совсем другая индустриальность, невероятная, запредельная, марсианская. Марс, на котором так и не зацвели яблони, зато дымят заводы и выплавляются цветные металлы.

Когда проезжали Медный завод, ощутимо запахло серой. И долго еще пахло, как будто где-то неподалеку зажгли миллион спичек и одновременно потушили. Чувствуете, серой пахнет, сказал таксист и, хохотнув, широко улыбнулся.

Эта улыбка, которую вряд ли когда-нибудь удастся забыть, стала последним поворотом кубика-рубика, последним элементом паззла, придавшим окружающей картине завершенность. Оставшийся путь до гостиницы промелькнул, как в каком-то тумане. Оперативная память переполнилась и уже не могла воспринимать городские виды Норильска. Какие-то улицы, дома. Гостиница. Ну вот, приехали. Спасибо, всего вам доброго. И вам тоже удачи.

Войдя в гостиничный номер, поймал себя на мысли, что лучшим решением, пожалуй, было бы просто пересидеть весь срок командировки здесь, в этом относительно уютном одноместном номере, просто сидеть или лучше лежать, читать книжку, переключать телевизор с первого канала на второй, а потом тихо смотаться в аэропорт и улететь в Москву, туда, где индустриальные пейзажи трогательны и патриархальны и где не пахнет серой.

Надо же, придет же такое в голову. Глупость какая. Нет, надо просто немного отдохнуть, оклематься или, как некоторые говорят, очухаться, и продолжить ознакомление с местностью.

Пока отдыхал и очухивался, пошел дождь, и знакомиться с Норильском пришлось под довольно сильным дождем. Ну а что делать.

От гостиницы по Советской улице вышел на Ленинский проспект, главную магистраль города. Первое впечатление – город по-северному, по-заполярному суровый и настороженный. Похожее ощущение возникает в Мурманске и Воркуте. Проспект и прилегающие улицы уставлены довольно-таки монументальными домами 40-х – 50-х годов постройки. Некоторые подчеркнуто аскетичны, ничего лишнего. Другие, наоборот, украшены колоннами, карнизами и прочим декором. Почти все дома заметно обшарпаны – где-то отвалилась штукатурка, где-то неприятно темнеют подтеки воды. Заметил на стене одного из домов табличку: «Осторожно! Возможно обрушение фасада». Поначалу воспринял это как некий курьез. На следующем доме – такая же табличка. И на других – то же самое. Практически на всех старых домах в центре города написано про обрушение фасадов. Ну, понятно. Климат. Снег, пурга, дикие морозы. Перепады температур. Влажность. Фасады не выдерживают, от них отваливаются огромные куски штукатурки, элементы декора. Могут зашибить.

Обнаружил чудесную табличку на одном доме: «Осторожно, сосули!». И потом на некоторых других домах такие же видел, но гораздо реже, чем про обрушение фасадов. Наверное, фасады обрушаются повсеместно, а сосули свисают не везде, выборочно.

Народу на улице мало – дождь, да еще и выходной. Среди тех, кто все же изредка попадается навстречу, категорически преобладает молодежь.

Гвардейская площадь – большая и круглая, образована двумя полукруглыми зданиями и одним обычным, прямоугольным. Отдаленно напоминает площадь Гагарина в Москве и питерскую Светлановскую площадь, только поменьше.

Постоял на Гвардейской площади, огляделся. Вообще-то, красивый город. Какой-то статный. Прямо стоящий. Нехилый. Вызывающий уважение, несмотря на бросающуюся в глаза обшарпанность зданий.

Еще одна парадная площадь – Октябрьская. В отличие от Гвардейской, она квадратная, ее обрамляют два огромных помпезных здания, образующих как бы торжественные ворота города. Фасады обоих помпезных зданий находятся в катастрофическом состоянии. С площади открывается вид на озеро Долгое. На берегу озера – мрачный остов брошенной недостроенной девятиэтажки, рядом – аккуратненькая веселенькая мечеть с толстеньким невысоким минаретом. Дальше вдоль берега – кварталы многоэтажных домов брежневской эпохи, так же, как и сталинские дома в центре, не отличающихся ухоженностью.

Раньше вдоль берега шла железнодорожная ветка, а на Октябрьской площади располагалась железнодорожная станция Октябрьская. Отсюда отправлялись электрички до аэропорта, Кайеркана и Дудинки. Потом электрички упразднили, станцию разрушили, железнодорожное полотно вдоль озера разобрали. На этом месте ничего не построили, осталась просто пустая полоса земли вдоль берега, кое-где еще виднеются шпалы и выстроились в ряд столбы без проводов – опоры бывшей контактной сети.

Долго стоял на берегу озера, смотрел на гору Шмидтиху, на Никелевый завод и окружающие его другие предприятия, сросшиеся в огромную заводскую массу, состоящую из корпусов, труб и миллиона трудноопределяемых крупных и мелких предметов. Несмотря на всю монструозность этого пейзажа, ощущение марсианскости как-то незаметно сошло на нет. Да, неуютно, да, дождь, ветер и холодно, да, трубы дымят и, несмотря на дождь, пахнет какой-то гарью. Но все окружающее перестало восприниматься как нечто чуждое и чужое. Нет, просто такой город. Очень промышленный. Здесь располагается компания «Норильский никель», крупнейший в мире производитель никеля и один из крупнейших в мире производителей меди. На Норильском никеле работает дикое количество людей, и все они живут в этом городе. Так что – ничего марсианского.

Не хотелось уходить – пейзаж был странно привлекателен, он состоял из огромного количества разнообразных объектов, как природных, так и антропогенных, их было захватывающе интересно рассматривать, от горы Шмидтихи веяло мрачным величием, все это было, можно сказать, даже прекрасно, но дождь все усиливался, и пришлось уйти. Прошел мимо спорткомплекса «Арктика». Надо ли говорить, что фасад спорткомплекса… да, довольно обшарпанный. Здесь выступает мини-футбольная команда «Норильский никель», довольно сильная. В ее составе играет один бразилец. Интересно, как ему местный климат.

Дворами и арками пробрался к Ленинскому проспекту, поймал такси и вернулся в гостиницу.

Перед сном решил почитать купленную в небольшом магазинчике на Ленинском книгу Вадима Денисова «Неведомый Норильск». Оторвался только под утро, прочитав книгу целиком. Вадим Денисов – коренной норильчанин, писатель, местный краевед. Сейчас я скажу ужасно заезженные, банальные слова – увы, других у меня в данном случае нет. Вот эти слова: каждая строка этой книги пропитана любовью к родному городу и ностальгией по его блестящему, величественному прошлому. Хорошая книга, написанная хорошим языком хорошим, судя по всему, человеком. Подумалось, что каждый город стоит не только молитвами праведников (остались ли они сегодня?), но и трудами вот таких краеведов, как Вадим Денисов.

На следующий день поехал в Дудинку – морской порт на Енисее. Это примерно в 80 километрах от Норильска. Поехал для того, чтобы увидеть Енисей (побывать в Норильске и не увидеть Енисей – непростительно) и чтобы более подробно осмотреть все те захватывающие и поразительные объекты, которые поразили меня накануне по дороге из аэропорта.

Практически сразу после выезда из города слева показалось строение, которое я накануне почти не заметил, проскочил в состоянии легкой прострации. Между тем, это очень важное строение для Норильска – вокзал. Железнодорожный пассажирский вокзал. Попросил водителя остановиться, вышел, посмотрел.

Огромное трехэтажное здание, построенное в 1953 году в лучших (или худших) традициях сталинской архитектуры. Помпезное, угрюмо-величественное, одиноко стоящее. Сразу видно, что вокзал не действует. Действующий железнодорожный вокзал никогда не бывает так одинок. Вокруг него всегда люди, к нему в обязательном порядке примыкают какие-нибудь строения и строеньица. Даже если это самый что ни на есть мелкий провинциальный вокзальчик, рядом обязательно должен быть хотя бы крошечный газетный киоск или ларек с пивом и чипсами. Рядом с этим вокзалом не было никого и ничего. Просто – плоская ровная земля, и на ней отдельно от всего стоящий огромный вокзал. На закрытых дверях табличка – Управление Норильской железной дороги. Бывший вокзал используется как учреждение, офис. За вокзалом видны железнодорожные пути, на них стоит множество товарных вагонов. Видно, что эти пути и вагоны не имеют к вокзалу никакого отношения.

Этот вокзал построили в расчете на то, что Норильск будет крупной станцией на огромной трансарктической магистрали, которая должна была протянуться за Полярным кругом через всю страну с запада на восток. Норильский участок (80-километровую магистраль до Дудинки плюс многочисленные местные ответвления) построили раньше других для обслуживания Норильского горно-металлургического комбината. На вторую половину 50-х было запланировано соединение Норильской дороги с остальной железнодорожной сетью Советского Союза. Но ничего из этого не вышло. После смерти Сталина великий проект был заморожен, а потом на нем и вовсе поставили крест. Решили, что это слишком дорого и утопично. Решили, что это непозволительная и ненужная гигантомания. Решили, что Норильску вполне достаточно воздушного сообщения и морского порта Дудинка. Так Норильская железная дорога стала железнодорожным островом, куском, обрубком железной дороги посреди бескрайней тундры.

При этом Норильская дорога продолжала развиваться. К началу 70-х большинство линий было электрифицировано, из Норильска в разных направлениях ходили многочисленные электрички. В те годы Норильск занимал одно из первых мест в СССР по объемам пригородных пассажирских перевозок. Электрички были главным местным транспортом. Людям было удобно добираться на них на работу или в аэропорт. Неприхотливые электрички, в отличие от автобусов, ходили строго по расписанию круглый год и в любую погоду, а автомобильную трассу на аэропорт и Дудинку зимой частенько закрывали.

Потом наступили 90-е, образовался «Норильский никель». Электрички были объявлены нерентабельными и нецелесообразными. Новые хозяева города начали методично сживать со света главный норильский транспорт, закрывая один маршрут за другим. В 1998 году норильские электрички были упразднены полностью. Вокзал был закрыт, станция Октябрьская в центре города (главная городская станция электричек) ликвидирована, ветка по берегу озера Долгое разобрана. Заодно было решено провести, так сказать, деэлектрификацию – случай поистине уникальный. Старая контактная сеть требовала ремонта, люди с экономическим образованием подсчитали, что ремонт обойдется слишком дорого и что дешевле будет эту контактную сеть просто уничтожить. Наверное, тут еще сказалась специфика «Норильского никеля» – компании было невыносимо видеть, как медь, ценный цветной металл, болтается себе на ветру, подвешенная на каких-то столбах. Провода сняли, столбы по большей части оставили, электрички и грузовые электровозы продали другим железным дорогам. Правда, Норильская железная дорога по-прежнему действует. Теперь по ней осуществляются только грузовые перевозки, довольно интенсивные. Тепловозы таскают туда-сюда вереницы товарных вагонов. Люди ездят на работу и в аэропорт на автобусах и «газелях». Или не ездят, когда дорогу перекрывают из-за сильных метелей. О великом трансарктическом мега-проекте сегодня напоминает только этот огромный вокзал, одиноко стоящий в пустынном месте у дороги.

Ладно, едем дальше. Проехали благоухающий серой Медный завод, Надежду, шахтерский город Кайеркан с его полуразрушенной кирпичной галереей. То есть, все то же самое, что и вчера. Но… то же, да не то же. Все это воспринималось теперь как-то по-другому. Возможно, сыграли роль солнце и ясное небо (для Норильска это не такое уж частое явление). Но не только. Исчезло ошеломляющее ощущение пребывания на какой-то другой, возможно, враждебной, планете. Прекратились эти вчерашние марсианские хроники. Ну да, заводы, дымящие трубы, неприятные запахи. Нормальные такие заводы. Просто очень большие, и их очень много. Ну да, галерея, страшного светло-зеленого цвета, хищные желтые бульдозер и экскаватор в нее вгрызаются, ну, что же делать, сооружение отслужило свой срок, его разбирают, страшновато, конечно, все это выглядит, но жить вполне можно, можно, можно жить.

В общем, виды окрестностей Норильска утратили свою апокалиптичность, сохранив живописность. Только мертвый поселок Алыкель был по-прежнему призрачен и страшен, и по-прежнему страшно и тоскливо было смотреть в его пустые мертвые окна.

Хотел было написать про Дудинку и Енисей, но – нет, не буду. Иначе получится очередное «описание природы», а это ведь совершенно не нужно, из литераторов, в разное время описавших реки разной степени величественности, можно составить мотострелковый батальон, если не дивизию, стоит ли присоединять свой голос к этому оглушительному какофоническому хору, Енисей прекрасен, широк и велик – и все, точка. Если бы у меня было достаточно времени, я бы стоял и смотрел на Енисей часов пять или десять, но пришлось ограничиться примерно получасом и уехать назад в Норильск.

В третий раз проехал мимо мемориального паровоза на кривом деревянном мосту, мимо несчастной кайерканской галереи, Надежды, Медного завода, вокзала. Какими-то чуть ли не родными стали теперь для меня эти чудовищные, по сути своей, объекты.

Пошел гулять по Норильску. По Ленинскому проспекту, Пушкинской улице, мимо стадиона «Заполярник», мимо церкви Всех Скорбящих Радости. Тихий теплый воскресный вечер, тут и там гуляют парочки, на скамейках сидят группки молодежи – кругом практически одна молодежь, изредка встретишь человека в зрелом возрасте, а пожилого человека за все время я встретил только одного, это был человек лет пятидесяти, у него было что-то с ногами, он передвигался с трудом и как-то боком и смотрел неподвижным взглядом перед собой, над ним смеялись мальчишки, а он никак не реагировал, возможно, он был глухой, трудно сказать. Других пожилых людей я в Норильске за два дня не видел.

У церкви ко мне подошли двое улыбающихся мужиков в пиджаках и галстуках. Здравствуйте, сказали мужики и заулыбались еще сильнее. Здравствуйте. Мы хотим предложить вашему вниманию брошюру, в ней рассказывается об актуальных проблемах современного общества, вот посмотрите, простите, какую организацию вы представляете, да, понимаете, мы не заостряем внимание на организации, сейчас это не столь важно, вот посмотрите, в этой брошюре рассказывается о, и все же, ну, в общем, свидетели Иеговы, спасибо, всего доброго, до свидания.

Пересек улицу Кирова, свернул на Талнахскую, потом на Павлова, пройдусь по абрикосовой, сверну на виноградную, хотелось гулять и гулять, долго, по этим тихим строгим норильским улицам, не спеша вышел опять на Ленинский, пошел к площади Металлургов… Стало понятно и очевидно, что Норильск задумывался как очень красивый город, заполярный чудо-город, «город-сказка, город-мечта», как поется в одной довольно дурацкой песне, сияющий прекрасный город будущего, и это отчасти удалось. Только очень предвзятый человек может сказать, что супер-проект «Норильск» не удался, сам факт, что в таком совершенно неприспособленном для жизни месте существует такой большой город со всей необходимой инфраструктурой и промышленностью мирового уровня, следует считать чудом и победой. Проблемы разве что с фасадом, фасад, то бишь внешний антураж, у города не особенно блестящий, не такой, как задумывалось, не выглядит он сияющим чудо-городом, недаром на его домах везде висят таблички про обрушение фасада, да, с фасадом проблемы, и, конечно, с экологией, и еще очень жаль, что трансарктическая магистраль заглохла и электрички отменили.

На Ленинском около мэрии развлекается, как может, местная неформальная молодежь эмо-толка. Из магнитофона доносится громкая, но не особенно омерзительная музыка. Прошел еще пару кварталов, посидел на веранде летней кафешки…

Удивительно, но за эти неполные два дня я как-то привык к Норильску. Не то что бы полюбил или, там, сроднился с ним, разумеется, нет, а вот именно что привык. Самую малость, но все же. Немного привык к его строгим улицам и красивым облезлым домам. К его диковатым индустриальным пейзажам. Промелькнула даже мысль, что если бы вдруг возникла необходимость провести здесь несколько месяцев, не больше, в длительной командировке, например, за хорошее вознаграждение, то это не стало бы большой проблемой. Конечно, зимой здесь люто, но ничего, как-то, наверное, можно выжить, люди ведь живут. Здесь можно жить, да. Хотя лучше все-таки жить не здесь, а в более приспособленных для этого местах.

Ил-86 перед вылетом из аэропорта «Алыкель» снова начудил: выехал на взлетку, проехал ее своим ходом из конца в конец, лихо развернулся прямо на полосе, как какая-нибудь «волга» на загородном шоссе, потом остановился, врубил двигатели на всю катушку, разогнался и полетел в Москву.

В Домодедово купил «Спорт-Экспресс». Выяснилось, что в первом туре чемпионата России по мини-футболу «Норильский никель» продул ЦСКА со счетом 0:5. Почувствовал что-то вроде легкой досады, чему немало изумился.

Электричка ехала из аэропорта в Москву мимо зеленых лесов и полей. Надо же, деревья, высокие, с густой зеленой листвой. В Норильске с деревьями напряженка, вернее, их там вообще нет, то есть, совсем. А тут – зеленые деревья.

Если кто скажет, что в Москве нечем дышать и вообще плохая экология, то он… в общем, он будет неправ.

Полюбить Купчино

2007-11-16T20:57:00.000+03:00

Путь к сердцу Петербурга лежит через его окраины

Рыбацкое

Станция Рыбацкое, самый край Петербурга. Тихий вечер. Сижу на скамеечке. Передо мной – железнодорожные пути, за ними – длинное здание каких-то, судя по всему, станционных служб. За моей спиной – привокзальная площадь, вход в метро, маршрутки, автобусы, нагромождение домов микрорайона Рыбацкое. В окнах домов зажигается свет, и от этого возникает странное ощущение – смесь уюта и тревожности.

У платформы останавливается электричка из области. В электричке дикое количество народа. Странно, будний день – и такая толпа. Толпа вываливается из дверей электрички и идет по платформе в сторону метро. Преобладают дачники. Преобладают пожилые дачники. Преобладают старухи. Сколько же старух. Старухи, старухи и старухи. И старики. Старая старуха со старым стариком. Ветхий старик со своею древнею старухою. Или старик без старухи, но это редко. Или старуха с кем-то более молодым и здоровым. Например, восьмидесятилетняя старуха со своим более молодым шестидесятилетним сыном и совсем молодой сорокалетней внучкой, которая в этой толпе выглядит практически как резвящийся непослушный ребенок.

Старуха со стариком, обоим лет по семьдесят. Подходят к скамеечке, старик ставит на скамеечку рюкзак. Старуха открывает рюкзак, роется в нем, что-то там в рюкзаке распределяет и упорядочивает, достает что-то из своей авоськи и кладет это что-то в рюкзак. Старик смотрит вперед, туда, где толпа спускается с платформы по лестнице на привокзальную площадь. Лестница неширокая, и толпа продвигается медленно, подобно песку в песочных часах. Старуха завязывает рюкзак, и старик говорит: пойдем, а старуха говорит: подожди, вон народу сколько, а он говорит: пошли, пошли, берет рюкзак, и на его лице такое выражение, что почему-то при взгляде на его лицо в голове проносится слово «блокада», и он идет туда, к лестнице, и его старуха следует за ним.

Совсем древняя старуха, ей лет девяносто или сто, или еще больше. Одна. Тащит тележку на колесиках. Она тоже, наверное, была на даче и вот, вернулась в город. Старуха медленно-медленно бредет к лестнице.

Электричка уехала, толпа постепенно просочилась с платформы на площадь и дальше к метро. На платформе никого не осталось.

Мимо медленно едет, погромыхивая, грузовой поезд, длинная цепочка цистерн, перевозящих нефтепродукты. Наконец, промелькнула последняя нефтеналивная цистерна, поезд уплыл в направлении далекой станции Мга. И стало совсем тихо.

Было только слышно, как где-то далеко идет поезд – в паре километров проходит параллельная ветка.

Это был один из тех редких, особенно в огромном городе, моментов, когда кажется, что мир затих и остановился. И даже звуки, которые объективно вроде бы имеют место (шум далекого поезда, гул транспорта в микрорайоне Рыбацкое, звуки человеческих голосов с площади), не нарушают тишины, они воспринимаются как составляющие части тишины. Мыслительный процесс постепенно сходит на нет, все внутри и снаружи замирает и останавливается, и хочется вот так сидеть долго-долго, и слушать эту звучащую тишину, но нет, удержать это состояние надолго не получается, темнеет, на платформе появляется шумная компания подростков, на путях зеленый маневровый тепловоз начинает таскать туда-сюда группы вагонов, надо уже ехать, пора, назначена встреча, люди ждут, да, пора ехать, пора возвращаться в повседневность.

Улица Белы Куна

Было время, когда я Петербург не очень любил. А потом полюбил. Причем, полюбил я его не за Невский проспект или Дворцовую площадь, не за Петропавловскую крепость, разводные мосты белыми ночами или «Неву, одетую в гранит». Так получилось, что я полюбил Петербург за Купчино, за проспект Энергетиков, за метро «Елизаровская» и «Ладожская», за улицу Савушкина. За все это вместе – за окраины.

На протяжении довольно многих лет я ездил в Питер исключительно ради развлечения – к питерским друзьям, один или в компании москвичей. Пребывание в Петербурге сводилось, в основном, к кухонным посиделкам и прогулкам по центру (по оси «Московский вокзал – Дворцовая площадь», по набережным, немного – по Васильевскому и Петроградской). Плюс, конечно, Пушкинская, 10 (в ее еще первозданном виде), выставки, концерты.

Мне довольно быстро надоедали бесконечные сплошные ряды домов одинаковой высоты, прямизна нешироких улиц. Схема питерского метро с его сначала тремя, потом четырьмя линиями казалась мне верхом запутанности (в отличие от простоты и ясности схемы московской подземки с ее десятком с лишним линий). День на третий начинало дико хотеться в Москву. И когда я ранним утром выходил из Ленинградского вокзала на хаотичный пестрый простор Комсомольской площади, меня охватывал москвофильский экстаз.

Потом начались поездки в Петербург по делу – у меня появилась там работа. Я был главным (и единственным) редактором одной небольшой отраслевой газеты, которая выходила раз в месяц (что для газеты довольно-таки смешно). Две недели я находился в Москве, собирая информацию, делая интервью и так далее, а на следующие две недели ехал в Питер, где был офис газеты и где осуществлялась верстка. Нелепая схема работы, но она была продиктована некоторыми объективными обстоятельствами.

Это было девять лет назад, в конце 1998 года. В первый мой приезд начальство разместило меня в однокомнатной квартирке в Купчино, на пересечении улиц Бухарестской и Белы Куна. Квартирку, которая располагалась в угрюмом сером девятиэтажном доме, предоставили какие-то знакомые, которые в это время жили в другом месте. Нормальная, даже довольно уютная квартирка. Кровать, холодильник, телевизор. В чистом и опрятном совмещенном санузле очень сильно пахло фекалиями. Что-то с канализацией, сказала хозяйка, все время такой запах.

Ну да, что-то с канализацией. Понятно.

Из окон была видна улица Белы Куна. По улице Белы Куна непрерывным потоком ехали машины, автобусы и маршрутки. Напротив стоял такой же дом, серый, с водяными подтеками на стенах. Правее виднелся перекресток с Бухарестской, там периодически погромыхивали трамваи. На Бухарестской тоже были серые дома, такие же, как на улице Белы Куна. Черный асфальт, грязный снег, машины, дома. Купчино.

Утром (не ранним) надо было ехать на работу – в офис на Невском или на верстку на Школьную улицу, в дальний северо-западный конец города.

Если надо было ехать в офис, садился на двадцать пятый трамвай. Двадцать пятый трамвай ехал сначала по Бухарестской улице, широкой и просторной. Странное дело: если в Москве какая-нибудь улица широка и просторна, то она выглядит бодрой и оптимистичной, а широкая и просторная Бухарестская улица была величаво печальна. Может, это из-за серого неба, снега и серых домов, трудно сказать. Вообще, маршрут 25-го трамвая – это был какой-то путь скорби. Широкая, просторная и печальная Бухарестская, потом Волковское кладбище, остановка «Храм св. Иова Многострадального», угрюмейшая Камчатская улица, потом Расстанная (тут все сказано названием), Лиговка (тут тоже все понятно, сами видели). У Московского вокзала я выходил. Дальше – пешком по Невскому или одну остановку на метро, ничего интересного.

Если надо было на верстку, ловил машину до «Электросилы» (тогда это стоило фантастически дешево, можно было за 20 рублей доехать), потом на метро до «Черной речки», на маршрутке по улице Савушкина мимо кварталов чудесных двухэтажных домиков, построенных пленными немцами, мимо супермаркета «Супер Сива» (что такое Сива? что означает это кошмарное, хуже матерного, слово?), а за супермаркетом начинается район новостроек, довольно приятный на вид, состоящий из симпатичных, хотя и очень простых, желто-белых домов.

Из квартиры дома на Школьной улице, где осуществлялась верстка, был виден Финский залив, Крестовский остров и стадион имени С. М. Кирова.

Обратно возвращался другим путем – до «Елизаровской» и потом на маршрутке. Отъехав от метро, маршрутка недолго петляла по сумрачным улочкам и выезжала на длинный-длинный мост около станции Фарфоровская. Внизу сияли прожектора, мелькали бесчисленные железнодорожные пути. Бесконечный мост заканчивался, начиналась улица Белы Куна, еще пару кварталов – приехали. Здравствуй, темный подъезд. Здравствуй, маленькая уютная квартирка. Здравствуй, запах фекалий.

И так каждый день. Утром с Белы Куна на Невский или на Школьную, вечером на «Елизаровскую» и на Белы Куна.

Иногда приходилось заезжать в переулок Каховского на острове Декабристов. Переулок Каховского – тихое полузаброшенное место недалеко от метро «Приморская». Там жил мой начальник-работодатель. От метро к искомому дому надо было идти по трудноопределимому пустому месту. Это была просто поверхность земли, из которой росли редкие деревья и по которой туда и сюда змеились протоптанные в снегу тропинки. Объясняя, как добраться, шеф сказал по телефону: выйдешь из метро, направо, а потом иди прямо и держись правее. Была масса возможных направлений, каждое из которых вполне соответствовало бы этому туманному описанию, но мне как-то все же удалось найти нужное здание – старый обшарпанный пятиэтажный дом, построенный, судя по всему, на рубеже XIX и XX веков. Вокруг стояло еще некоторое количество домов – в основном, серые кирпичные хрущевские пятиэтажки. Тут и там шныряли какие-то люди, имевшие вид то ли опрятных бомжей, то ли местных жителей, ведущих нездоровый образ жизни. Было такое ощущение, что все люди, которые попадались мне от метро до переулка Каховского, вышли из окружающих серых домов за сигаретами или за пивом на опохмел.

Наконец, уже под Новый год, первый номер газеты вышел в свет. Получена первая после августовского дефолта зарплата, ура, теперь некоторое время будет, на что жить, и даже можно потихоньку начать отдавать накопившиеся долги, домой, в Москву, в Москву. Промелькнул Обводный канал с вечной автомобильной пробкой на набережной, промелькнул длинный-длинный мост рядом со станцией Фарфоровская, по которому ездила маршрутка от «Елизаровской» до Бела Куна, промелькнули яркие оранжевые фонари проспекта Славы на высоком мосту, промелькнула станция Обухово, поезд «Аврора» набрал ход… Вдалеке виднелись огоньки далеких окраинных многоэтажек.

Вдруг с удивлением обнаружил, что очень не хочется уезжать из Петербурга, и хочется поскорее снова сюда приехать. Что-то неуловимо, но очень сильно изменилось в моих отношениях с этим годом за две предновогодние недели 1998 года, проведенные на улице Белы Куна. Все равно, как если бы был поверхностно знаком с человеком, часто встречался с ним в светской обстановке, общались на уровне привет-как-дела, вполне любезно, но не более того. Симпатичный, вроде, человек, да. А потом так получилось, что пришлось делать вместе с этим человеком какую-то длительную и непростую работу, познакомились ближе, побывал у человека дома, увидел его в житейских, бытовых ситуациях… И проникся к человеку не светско-поверхностной, а настоящей, сильной симпатией.

Вот примерно так и у меня с Петербургом вышло.

Проспект Энергетиков

В течение следующих двух лет я ездил в Петербург каждый месяц, а иногда и чаще. Останавливаться приходилось обычно в центре. Но однажды работодатели в силу каких-то обстоятельств поселили меня в ведомственной гостинице ГИБДД на проспекте Энергетиков.

Что можно сказать об этом месте… Место, в общем, так себе. Наискосок за перекрестком – Большеохтинское кладбище. Вокруг – пятиэтажечки, какие-то гаражи, автомастерские, еще что-то в этом духе… В соседней с гостиницей пятиэтажке – небольшой продуктовый магазин. Других магазинов поблизости не было. Около магазина постоянно сидела на корточках группа азербайджанцев. Иногда этих азербайджанцев можно было увидеть внутри магазина. Они периодически перебрасывались отрывистыми фразами на, кажется, азербайджанском языке.

Добираться до гостиницы надо было от метро «Ладожская». Тогда там еще не было Ладожского вокзала, и площадь около метро представляла собой замусоренную асфальтовую поверхность, уставленную какими-то неопрятными лотками, ларьками и торговыми павильончиками омерзительного вида. В сторону проспекта Энергетиков ходили старые раздолбанные желтые маршрутки, это были даже не «газели», а «рафики», таких сейчас уже практически не осталось, а тогда еще были. Полуразваливающиеся «рафики» с надсадным ревом своих изношенных донельзя двигателей ехали от метро «Ладожская» к проспекту Энергетиков мимо каких-то свалок, сараев, кособоких построек и прочего ужаса.

Гостиница ГИБДД имела форму стоящего вертикально довольно высокого цилиндра. Меня поселили в двухместный номер, пообещав никого не подселять. В номере было две кровати, стол и два стула. Удобства в прихожей, одной на два номера. Удобства довольно неудобные, можно было бы назвать их неудобствами, ну, это ничего. Ни телевизора, ни холодильника, естественно, не было. Скорее общежитие, чем гостиница.

Во всей гостинице, а особенно непосредственно в номере, за, видимо, долгие годы установилась вязкая, почти осязаемая атмосфера скуки, тоски и уныния. В номере сильно пахло человеческой грязью, такого запаха можно достичь, если взять одежду, которую, не снимая, носило человек пять в течение примерно двух недель, кинуть ее в ванну, залить водой и так оставить на несколько дней. При этом никаких видимых источников этого запаха обнаружено не было. Возможно, это просто запах скуки, тоски и уныния.

Я старался проводить в гостинице как можно меньше времени. Приходил ближе к ночи или совсем ночью, стараясь особо не смотреть по сторонам и не дышать носом, входил в номер, запирал его на ключ, ложился и засыпал. Утром во мне боролись два желания: подольше поспать, благо график свободный и можно особо не торопиться, и поскорее покинуть это во всех отношениях прекрасное помещение. Побеждало обычно второе.

Как ни странно, после этого не совсем приятного опыта Петербург стал для меня совсем как родной. Если продолжать аналогию с человеческими отношениями, это примерно то же самое, что вместе с хорошим приятелем, который еще пока не стал другом, побывать в какой-нибудь переделке или, допустим, сильно, нелепо и смешно напиться. Наутро приятели идут к метро и, конфузливо улыбаясь, прощаются, давай, старик, весело получилось, да, ну ладно, ничего страшного, прорвемся, давай, завтра увидимся, и хотя в пережитом совместно приключении не было ничего особенно хорошего, оба чувствуют, что оно их каким-то образом немного сблизило. Нечто подобное я чувствовал, когда сдавал ключи администраторше гостиницы ГИБДД, ловил такси до вокзала, а потом ехал в московском поезде мимо Обводного канала, станции Фарфоровская и ярко освещенного проспекта Славы.

Веселый поселок

А недавно я приехал в Петербург на два дня специально, чтобы погулять по его окраинам. За эти два дня удалось довольно много где побывать. Проехал по Дороге в деревню Новая (это официальное название дороги), немало удивив таксиста такой экзотической, с его точки зрения, просьбой. Побывал на станции Ржевка, там, где начинается Дорога Жизни. Побродил по Рябовскому шоссе мимо аккуратно-скромных желтых домиков и желтых же деревьев. Побывал в удивительном, потаенном месте – на плотине Порохового завода. Прошел пешком насквозь Веселый поселок. Помню, лет восемь назад один питерский таксист рассказывал мне страшные вещи о Веселом поселке. Говорил, там одни наркоманы, могут запросто убить среди бела дня прямо на улице, и якобы таксисты отказываются туда ехать. Решил прогуляться по этому страшному месту, дворами. Ничего такого не обнаружил. Все тихо, мирно, мамаши с колясками прогуливаются, мужички пьют пиво у магазина, группка молодежи в майках «Алисы» и с жалкими подобиями «ирокезов» на головах идут куда-то по своим молодежным делам. Дома пятиэтажные и повыше. Кое-где строятся дома новые, пусть и не «элитные», но вполне добротные. Нормальный такой поселок. Пусть и не особо веселый.

Побывал на станции Рыбацкое, в Озерках и Шувалове с их древними рассохшимися дачками и неприступными коттеджами.

И еще в некоторых местах побывал.

Не могу сказать, что я увидел или почувствовал что-то принципиально новое, что бы изменило мое восприятие петербургских окраин. Разве что как-то особенно бросилось в глаза, насколько они отличаются от московских. Московские основательны, петербургские – призрачны и зыбки, как и, собственно, весь этот город, простите за чудовищную банальность. Московские органично связаны с центром, о петербургских такого не скажешь. Московские местами нарядны и вызывающи, петербургские – скромны и даже словно бы стесняются самих себя. Московские… Петербургские… Опять получаются какие-то банальности, не хочется продолжать этот бесконечный ряд московско-питерских противопоставлений, все эти поребрики и бордюры до невозможности надоели, просто – очень сильно отличаются окраины двух столиц, если для кого-то это не очевидно, следует всего лишь визуально и эмоционально ознакомиться с предметом, и станет ясно, что перепутать петербургские и московские окраины может только человек, находящийся в таком же состоянии, что и главный герой фильма «Ирония судьбы, или С легким паром» в момент его прибытия в Ленинград.

Яхтенная

Станция Яхтенная на самом краю города, даже не станция, а небольшая платформа пригородных электричек. До московского поезда оставалось еще часа два с половиной, гулять было уже лень, и я решил прокатиться немного на электричке, просто так, как в детстве. Справа над железной дорогой возвышается длинная эстакада, по ней проезжают редкие машины. Стоило ли строить такую огромную эстакаду ради этих редких машин, тем более, что поезда здесь ходят редко. Еще правее – дома Школьной улицы, в одном из которых девять лет назад осуществлялась верстка той самой небольшой отраслевой газеты. Левее эстакады – горы непонятно чего, то ли грунта, то ли мусора. Туда один за другим приезжают КамАЗы и вываливают из своих кузовов то ли грунт, то ли мусор. На соседней скамеечке сидит полная хорошо одетая интеллигентная женщина. Она элегантно, с достоинством пьет из банки пиво «Охота крепкое». Сейчас приедет старая, с округлой физиономией, электричка до Финляндского. Не хочется уезжать, но надо, скоро поезд, в Москву, в Москву.

Москва

Когда я ранним утром вышел из Ленинградского вокзала на хаотичный пестрый простор Комсомольской площади, увидел бомжей на остановке сорокового автобуса, ментов, проституток, уборщиков мусора в оранжевых куртках, синие туалетные кабинки, темную громаду гостиницы «Ленинградская», огромную рекламу фабрики «Большивичка», серую башню здания МПС с часами, высотку бывшего минтрансстроя, Казанский вокзал, универмаг «Московский»… когда я все это увидел, меня охватил москвофильский экстаз.

Мейн стрит

2007-11-16T20:54:00.000+03:00

Тихая жизнь знаменитого поселка

Прямая, довольно длинная (километра два) улица. От пункта А (автостанция) до пункта Б (музей Ивана Сусанина). Главная и чуть ли ни единственная улица поселка городского типа Сусанино Костромской области.

Есть, конечно, и другие улицы, отходящие в обе стороны от главной. Но они больше напоминают просто проходы и проезды между домами, чем улицы.

Тротуар (полоса утоптанной земли) – только с одной стороны главной улицы. С другой стороны тротуара нет, вдоль асфальтовой дороги лежат комья глины. Вообще, здесь много глины. Она валяется тут и там здоровенными комьями. Сейчас сильный мороз, и глина замерзла, а вот осенью и весной, наверное, грязь непролазная.

Главная улица по сторонам уставлена некоторым количеством жилых домов, учреждений и зданий неясного производственного назначения. Зданий выше трехэтажных я не заметил. Две церкви – одна поменьше, действующая, другая – большая, видно отовсюду, недействующая. В ней находится музей Ивана Сусанина. Трогательный стадиончик – кочковатое футбольное поле с остатками пожухлой травы, неровное, с заметным уклоном, деревянные скамейки по бокам, полуразрушенная деревянная раздевалка. На ограде стадиона висит таблица розыгрыша первенства Костромской области по футболу. Из таблицы следует, что команда «Сусанино» заняла в чемпионате второе место, лишь на несколько очков отстав от победителя – «Костромы».

Ни на одном доме нет таблички с названием главной улицы. Может быть, она вовсе никак не называется, просто Главная улица, Main street, как в небольших американских городках.

Маленький, тихий, ультрапровинциальный райцентр. При этом Сусанино – поселок знаменитый. И не только уроженцем здешних мест Сусаниным, но еще шапками, грачами и, отчасти, сыром.

Сусанин

Я прошел всю главную улицу и пришел к церкви, вернее, к музею Сусанина. У музея главная улица заканчивается, и вообще поселок заканчивается, дальше дороги нет. Дальше – природа: леса, болота. Что в какой-то степени символично. Куда завел ты нас, Сусанин.

В музее, кроме смотрительницы и охранника, никого не было. Смотрительница сказала, что она не экскурсовод, но все же постарается что-нибудь рассказать. После чего провела высокопрофессиональную экскурсию по музею, бегло называя даты, имена, географические названия и исторические подробности. Видно было, что человек знает материал назубок. Если таковы смотрительницы, то каковы же тогда экскурсоводы?

Сказать, что музей Ивана Сусанина поражает воображение посетителя, было бы преувеличением. Довольно-таки обычный музей. Предметы старины, документы. Оружие, кольчуги. Боевые топорики. Это все, спрашиваю, аутентичное? XVII век? Да нет, что вы, какой там семнадцатый век. Новодел, конечно. Летописная книга о Смутном времени – муляж. Но есть и не новодел пи не муляж. Сабля польского воина сусанинских времен – подлинная. Найдена при разборе какой-то печи. Одно из доказательств исторической достоверности подвига Сусанина.

Крестьянская одежда того времени, бедная, убогая. Жалованная грамота царя Михаила Феодоровича зятю Ивана Сусанина Богдану Сабинину и его потомкам на освобождение от податей. Судя по всему, копия. Фотографии потомков Сусанина (одна из ветвей рода, Белопаховы, прослеживается до сего дня). Свидетельства об аналогичных подвигах времен Гражданской и Великой Отечественной войн. Документы, имеющие отношение к опере Глинки «Жизнь за царя». Музыкальная шкатулка, воспроизводящая одну из мелодий оперы. Смотрительница завела шкатулку, и из нее полились звуки, не слишком ласкающие слух.

Отдельный стенд посвящен Осипу Ивановичу Коммисарову, уроженцу села Молвитино (так раньше назывался поселок Сусанино), крестьянину, шившему шапки и торговавшему ими в Петербурге. В 1866 году Коммисаров, торговавший шапками в Петербурге, спас от покушения Александра II. Он ударил под руку террориста Каракозова, целившегося в монарха. В результате Каракозов промахнулся и вскоре был повешен, а Коммисарову были дарованы потомственное дворянство и имение в Полтавской губернии.

Целых два спасителя русских монархов на одно костромское село. Высокая, однако, плотность.

В завершении экспозиции – большой бюст Ивана Сусанина работы скульптора Лавинского. Сусанин изображен в виде величественного дядьки с огромной бородой, довольно сильно похожего на Льва Толстого.

Вот, собственно, и все. Небольшой совсем музей.

А ведь есть довольно распространенное мнение, что на самом деле никакого Ивана Сусанина не было. А если был, то никакого подвига не совершал. И никаких поляков в этих краях не было. Ничего, ничего не было. Забудьте.

Осмотрев экспозицию музея Сусанина, я как-то особенно остро почувствовал, насколько омерзительно вот это «восстановление исторической правды» в сторону ее, правды, ухудшения. Когда доказывается, что нечто великое, во что верили люди, на самом деле просто выдумка, пшик, пустой звук. Не было достижения, не было подвига, не было изобретения, не было путешествия, не было открытия, не было мужества и высоты духа, а были и будут лишь человеческая низость, эгоизм и прагматизм.

Собственно, какая разница, был в истории подвиг Ивана Сусанина или не был? Если даже это и миф, то миф правильный и полезный для национального сознания, а это гораздо важнее, чем «историческая достоверность». Если подвига Сусанина не было, то его нужно было придумать, и очень хорошо, что придумали (если придумали).

Смотрительница сказала, что если есть транспорт, можно съездить на гигантское болото (очень много сотен гектаров), куда Иван Сусанин завел поляков. Транспорта у меня, увы, не было.

Шапки

Рядом с церковью-музеем – флигилек, где располагается краеведческий мини-музей. Экспозиция совсем крошечная – небольшая комнатка. Экскурсию проводит другая женщина, тоже не экскурсовод, а смотритель.

Центральное место в экспозиции занимают шапки. Молвитино было крупным центром шапочного производства, известным по всей России. Стенд с шапками. Круглые такие, довольно странные по нынешним временам. Некоторые – меховые, некоторые – непонятно, из какого материала. Фотография А. И. Чичагова, главного молвитинского шапочного промышленника. Аскетичное, худое лицо, большая борода, горящие фанатическим огнем глаза. Рядом – нарисованная от руки схема географического распространения чичаговских шапок. В центре – красный кружок, изображающий село Молвитино, и во все стороны стрелки – Петербург, Варшава, Москва, Нижний Новгород, Кавказ, Турция. На Чичагова работало 12 мастеров, 6 мастериц и 50 надомников. Опытный мастер зарабатывал до 160 рублей в год, то есть, чуть больше тринадцати в месяц. Негусто. Эксплуатация человека человеком. Шапки стоили от 5 до 25 рублей, картузы – от 15 копеек до 1 рубля.

Уже к середине XIX века сельским хозяйством ни один молвитинец не занимался, так исторически сложилось. Все зарабатывали ремеслами или отхожим промыслом. Село было довольно большое и богатое. Быт у многих селян был отчасти городской. Среди музейных экспонатов – наряд молвитинской модницы начала XX века – цветастое платье и маленькие ботиночки на шнуровке. Рядом другой предмет тогдашней роскоши – граммофон. Как и в случае с музыкальной шкатулкой, смотрительница продемонстрировала возможности устройства – звук, надо сказать, тошнотворный. Даже хуже, чем у шкатулки.

В центре села красовалась гостиница «Париж» – большое добротное двухэтажное здание, первый этаж каменный, второй деревянный. Сейчас этого дома нет, осталась только музейная фотография.

Еще какие-то предметы быта, лапти, туесочки, полотенца, маслобойка, кувшин для свекольного (!) кваса, еще что-то. Поговорил со смотрительницей, расспросил про, так сказать, сегодняшний день. Современная экономика Сусанино стоит на трех китах: швейном производстве, маслосыродельном заводе и птицефабрике. Последняя особенно преуспевает. Все это было приватизировано в 90-е годы местными крошечными олигархами. Швейная фабрика – наследница старого шапочного производства. Сейчас сусанинские швейники с шапок переориентировались на пошив военной формы по госзаказу. Сыродельный завод тоже работает довольно бойко, спрос на местный сыр устойчиво высок. Сельское хозяйство в полном упадке, хотя при советской власти в районе было много крупных хозяйств. Сейчас все разрушено, ничего не осталось. Ничего-ничегошеньки. При этом, когда я спросил, откуда поступает молоко на сыродельный завод, выяснилось, что с местных хозяйств, коих вокруг, оказывается, немало. Противоречивая информация. Ну да музейная тетенька – не районный отдел статистики. По оценкам смотрительницы, живут сусанинцы в целом «неплохо». Жить можно, в общем. Хотя молодежь из поселка уезжает. Жилье новое не строится в принципе. А рабочие места хоть и есть, но они, в основном, для женщин, а молодому мужику развернуться особо негде. Разве что скоро должны открыть цех по производству тротуарной плитки – появится примерно сорок новых рабочих мест.

При этом молодежи на главной улице довольно много. Она, сусанинская молодежь, ходит туда-сюда по одиночке и небольшими гопническими стайками, впрочем, довольно мирными. У большинства молодых людей на головах очень маленькие, откровенно не по размеру, шерстяные шапочки, лихо торчащие на макушках нелепыми колпачками. Непонятно, как они удерживаются на вершинах голов, может быть, сусанинские парни прикрепляют их к волосам специальными прищепочками, как религиозные евреи, или приклеивают, трудно сказать.

Прошел по главной улице в обратном направлении, от музея до автостанции. Несколько раз пытался отклониться от прямого пути, сворачивал в боковые проулки и каждый раз обнаруживал вокруг себя очень мало организованную реальность, нечто такое, что нельзя назвать каким-то определенным словом, то есть, это не улица, не переулок, не двор, не площадь и не площадка, а непонятно что. И, в очередной раз обозрев это неизвестно что, я опять возвращался на главную улицу.

Меня обогнали два молодых человека, совершенно одинаково одетых. Не похоже, не однотипно, а в буквальном смысле совершенно одинаково. Одинаковые черные куртки, одинаковые синие джинсы, одинаковые круглые черные шапки и одинаковая же черная обувь. Эта одинаковость очень бросалась в глаза. И роста они были одинакового, и телосложения. Может быть, это были близнецы, кто знает.

Ни одного предприятия общественного питания, ни кафешки, ни даже захудалой столовки. Вообще нет ничего такого. Видно, не нужно это сусанинцам. Поесть можно дома или в фабричной столовой, количество приезжих стремится к нулю (хотя в музей Сусанина довольно часто приезжают туристические группы, в том числе иностранные).

Зато очень много магазинчиков, в основном, продовольственных. Просто на каждом шагу. Магазинчки очень маленькие. Зашел погреться в «Олежкин магазин». Это, наверное, уменьшительное от Олега. Две бабульки обсуждают друг с другом и с продавщицей повышение цены на какой-то продукт с восьми до восьми с половиной рублей. Одна из бабулек долго называет продавщице список покупаемых продуктов, продавщица все это долго взвешивает, упаковывает и наконец называет общую сумму – двадцать восемь рублей шестьдесят копеек.

Зашел в магазин, принадлежащий ООО «Сыродел». Чтобы войти в дверь, надо согнуться в три погибели. Спросил: это у вас местный сыр, сусанинский, да, ответила продавщица и даже как-то засветилась от гордости, конечно, наш сыр, наш, вот, пожалуйста, покупайте, вот еще масло, сметана есть, все наше, все свежее, берите, спасибо, я только сыра взял бы, граммов триста, конечно, возьмите, давайте я вам взвешу, тут триста пятьдесят получилось, ничего, нормально, оставьте, вот, спасибо, надо ведь ваш сыр попробовать, конечно, попробуйте, как же, побывать в Сусанино и не попробовать наш сыр, а вы сами откуда будете, из Москвы, ну, приезжайте еще, приходите к нам, милости просим, да, конечно, обязательно.

А ведь не приеду. И не зайду. Никогда. Если только жизненные обстоятельства вдруг не сложатся причудливым образом.

На двери магазина «Чайка» объявление: «В продаже имеются воздушные шары и наклейки на свадебные автомобили». Хотел зайти и полюбоваться свадебными наклейками, но стало как-то неловко, и не стал заходить.

Грачи

Имеются в виду грачи, которые «прилетели». На знаменитой картине знаменитого художника-передвижника Саврасова изображено село Молвитино. В центре композиции – церковь с шатровой колокольней, в этой церкви сейчас музей Сусанина. Действительно, знаменитый на всю Россию поселок: его унылый, но бесконечно родной пейзаж знаком любому человеку, окончившему советскую среднюю школу. Только не очень понятно, где Саврасов нашел такую точку для обозрения пейзажа – вокруг не наблюдается никаких возвышенных мест. Загадка.

Вот и автостанция. В зале ожидания довольно холодно, но в целом терпимо. На скамейке – несколько подростков. Они ржут, матерятся, вообще всячески шумят, но все это как-то спокойно и неагрессивно. То и дело достают мобильные телефоны и врубают на полную мощность отвратительные песни криминального содержания. Сидеть, читать книжку, ждать. До костромского автобуса полтора часа.

P. S. Вернулся в Москву, попробовал сусанинский сыр. Отличный.

Более пожилой человек

2007-11-16T20:47:00.001+03:00

Паспорт взял.

Взял.

А выписку.

Взял, взял.

А свидетельство.

Да взял, взял.

Одновременное появление в коридоре более пожилого человека и более молодого человека.

Нестерпимый желтый утренний зимний свет лампочки под потолком.

Грязносветлоголубые обои.

Сумка (такие раньше называли «авоськами»), поставленная более пожилым человеком к стене. Потеря сумкой формы и устойчивости, сползание сумки вдоль стены, выкатывание из сумки бесформенного предмета, неряшливо завернутого непонятно во что. Восстановление более пожилым человеком формы и устойчивости сумки, запихивание в сумку неряшливо упакованного бесформенного предмета.

Переминание с ноги на ногу более молодого человека. Опухшесть лица, общая нечеткость, расплывчатость облика более молодого человека.

Ну чего, пошли.

Пошли.

Попытки одновременно обуться и одеться в тесном коридоре, вялая толкотня, попытки завязывания шнурков, попытки попадания рукой в рукав. Старое драповое неопределенно-темного цвета пальто с многочисленными прилипшими к нему волосками и другим мелким мусором. Засаленная куртка неопределенно-темного цвета с кое-где вылезающими на поверхность перьями. Такие куртки иногда называют «пуховик», наверное, там внутри пух или еще что-то такое. Угрюмая шапка-ушанка, пропитавшаяся тяжелыми годами и мыслями. Шерстяная шапка, черная, и поэтому не видно, что грязная, хотя все равно видно, да, грязная, очень грязная.

Авоська в руке, сумка на плече.

Ничего не забыл.

Да нет.

Ну пошли.

Сонливость, сухость во рту, дрожание рук при манипуляциях с ключом.

Не факт, что это отец и сын, не факт. И на деда и внука не тянут. Тем более на брата и брата. Довольно затруднительно установить степень их родства.

Холод, чернота, синева, снег, фонари. Перово.

Эти дома построили в 60-е годы для рабочих завода «Серп и Молот». Было удобно ездить на работу – на 24 трамвае по 3-й Владимирской улице, потом поворот налево и по шоссе Энтузиастов до завода «Серп и Молот». А потом обратно – по шоссе Энтузиастов, потом поворот направо и по 3-й Владимирской улице до домов, которые были построены в 60-е годы специально для рабочих завода «Серп и Молот».

Здесь и поныне живут рабочие завода «Серп и Молот», но сейчас они уже ездят в основном на метро, от станции «Перово» до станции «Площадь Ильича», а потом обратно.

Многие рабочие завода «Серп и Молот» спились и умерли от пьянства или от других обстоятельств. А многие не спились и не умерли. А некоторые умерли, но так и не спились. А есть и такие, которые спились, но еще пока не умерли. Они так и живут в этих домах, построенных в 60-е годы для них, рабочих завода «Серп и Молот», спившихся, умерших и продолжающих жить.

Возможно, это дядя и племянник. А может быть, и нет.

Лязг 24 трамвая, поворачивающего с 3-й Владимирской улицы на Зеленый проспект.

Не совсем понятно, почему проспект назвали Зеленым. Наверное, создатели проспекта думали, что проспект будет чем-то вроде бульвара, и кругом будет буйство зеленых насаждений. И жители домов, построенных в 60-е годы для рабочих завода «Серп и Молот», будут прогуливаться вечерами или в выходные дни по этому проспекту среди зеленых деревьев и кустов, и полюбят это место, и оно станет, как пишут в путеводителях, любимым местом отдыха жителей района, но как-то ничего не вышло из этой затеи, деревья – да, есть, но они какие-то не такие, не создающие атмосферу, соответствующую названию «Зеленый проспект», какие-то они хило-озлобленные, эти деревья и кусты, и проспект в результате получился скорее серым, но ведь не назовешь же проспект Серым, невозможно даже представить себе такую надпись на карте или на стене дома – «Серый проспект», а, с другой стороны, почему бы и нет, если есть Красная площадь, Зеленый проспект и Сиреневый бульвар, должны же быть Черная улица, Коричневый бульвар или Серый проспект, но почему-то не принято так называть улицы и проспекты.

А зря.

Продвижение по Зеленому проспекту к метро «Перово» сквозь кристально холодный воздух и снег и свет оранжевых фонарей. Попытки не упасть при спуске по обледенелым ступенькам, не вполне удачные.

Сколько ехать-то. На метро с пересадкой, потом на электричке далеко-далеко.

Ох.

Попытки побыстрее втиснуться в вагон и сесть, неудачные. Стояние в толще пассажирской массы, грохот и вой несущегося поезда. Наплывы дурноты, стойкий безнадежный стоицизм.

Толпа на лестнице вверх на «Марксистской», толпа на лестнице вниз на «Таганской-радиальной».

Более молодой вчера точно так же ехал, в дурноте и толпе. Только в другом направлении и с другими целями, вернее, целей-то как раз особых и не было.

А более пожилой вчера не ехал, а сидел на кухне, неподвижно глядя в окно на перовские деревья, дома и темнеющее небо.

Езда по фиолетовой линии, беговая-полежаевская-октябрьскоеполе. После «Октябрьского поля» стало малолюдно.

Можно было бы по-другому сделать. Можно было бы доехать до «Третьяковской», перейти на оранжевую линию, доехать до Рижского вокзала, сесть там в практически пустую электричку. Так лучше гораздо, на метро ехать меньше, зато больше – на электричке, на электричке гораздо приятнее ехать, чем на метро, но вот почему-то так все делают, или почти все – едут до далекой станции, сопряженной с железнодорожной платформой, до «Тушинской» или «Выхино» или «Варшавской», странно это как-то.

Станция метро «Тушинская», железнодорожная станция Тушино. Мгла, рассвет, ветер, сталь и асфальт станции Тушино.

На одном из путей стоит состав из четырнадцати товарных вагонов.

Электрички из Волоколамска, Новоиерусалимской, Дедовска, Нахабино, привозящие на станцию Тушино дикое количество пассажиров.

Практически пустые электрички до Нахабино, Дедовска, Новоиерусалимской, Волоколамска.

Электричка до Шаховской, практически пустая.

Осторожно, двери закрываются, следующая станция Павшино.

Платформу Трикотажная поезд проследует без остановки. Пожалуйста, будьте внимательны.

Будьте внимательны. Будьте внимательны. Будьте внимательны.

Поспать надо, но спать уже не хочется. В метро очень хотелось спать, а теперь уже не хочется.

Сидеть друг напротив друга, ехать.

Более пожилому человеку вообще спать практически никогда не хочется, он обычно просто смотрит на что-нибудь неподвижно, смотрит не в окно и не на сидящего напротив более молодого человека, а просто куда-то вбок, в область его зрения попадают край сиденья, оконная рама, фрагмент вагонной стены, периферическим зрением видно, как в окне светлеет, за окном что-то мелькает и проносится мимо.

Между ними все-таки происходит разговор, процентов на семьдесят состоящий из междометий, вздохов и молчания. Если внимательно проанализировать реплики говорящих, то можно предположить, что более пожилой человек высказывает более молодому человеку какие-то претензии и жалобы, а более молодой человек отвергает эти претензии и жалобы и, в свою очередь, высказывает более пожилому человеку какие-то претензии и жалобы, примерно такие же, а более пожилой человек издает эмоционально окрашенные звуки типа «э» или «а» и машет рукой, а более молодой человек потягивается и зевает, а более пожилой человек опять смотрит вбок на оконную раму и вагонную стену, а более молодой все-таки засыпает, хотя поначалу ему и не хотелось спать, и снится ему, что он едет в электричке от станции Тушино до станции Шаховская, и что напротив него сидит более пожилой человек и смотрит куда-то вбок.

Доставание из сумки термоса, откручивание крышки, которая одновременно выполняет функции стакана, движения степенные, размеренные, аккуратные, куда торопиться-то, вытаскивание из термоса пробки, наливание в крышку-стакан жидкости, содержащейся в термосе, судя по всему, горячей или хотя бы теплой, затыкание термоса пробкой, медленное отхлебывание горячей жидкости, горячая жидкость имеет привкус и запах пластмассы и пробки, выпивание жидкости, закрывание термоса крышкой, убирание термоса в сумку.

И снова взгляд куда-то вбок, туда, где видны оконная рама, край сиденья напротив и кусок вагонной стены.

Приснилось, что электричка ехала, ехала и резко остановилась.

Электричка резко остановилась. Проснулся. Электричка снова поехала.

Наискосок через проход сидит девушка. Люди, подобные более молодому человеку, склонны характеризовать таких девушек словом «симпатичная», хотя, честно говоря, на самом деле о внешности этой девушки трудно сказать что-нибудь хорошее.

Остановки реже, перегоны длиннее. Названия дремучее. Лесодолгоруково. Дубосеково.

Зевание, блуждающий взгляд, неспособность решить, на что смотреть.

Неподвижность, смотрение на оконную раму и кусок вагонной стены.

От Тушино до Шаховской ехать чуть меньше трех часов, это далеко, дальний угол Московской области. В Шаховской кажется, что Москва где-то очень далеко, за тысячи километров, или что ее вообще не существует, только зеленые московские электрички и подмосковные номера автомобилей напоминают о Москве.

В дальнем конце вагона сидит кто-то согбенный, издалека кажется, что это старичок, но, возможно, это и не старичок, может быть, это человек среднего возраста, как говорится, в самом расцвете сил, зрелый, так сказать, муж, или, может быть, молодой человек, у которого вся жизнь впереди, перед которым открыты сто дорог, которого ждет интересная, насыщенная жизнь, или неинтересная и ненасыщенная, тихая, однообразная и убогая, по-разному ведь складываются жизни людей, и почему бы молодому человеку на определенном этапе своей биографии не сидеть, согнувшись и даже скрючившись, в холодной светлой пустой электричке, с грохотом несущейся к станции Шаховская.

На станции Волоколамск девушка и согбенный вышли, согбенный прошел мимо окна и оказалось, что это женщина средних лет, довольно элегантная, и в голове у более молодого человека пронеслось отрывистое одинокое слово «симпатичная».

Открывание термоса. Попей. Да не. Да попей, горячий. Не, не хочу. Ну смотри. Отхлебывание темной горячей жидкости, пахнущей пробкой и пластмассой.

Платформа 133 километр. Закрывание термоса, засовывание термоса в авоську. Платформа 149 километр.

Станция Шаховская.

Авоська в руке, сумка на плече. Осоловелость, зевание, легкое возвратное опьянение на морозном свежем воздухе. Стоическое отсутствующее молчание, сжимание в руке ручек авоськи.

На привокзальной площади чистят снег два гигантских трактора К-701. Они еще называются «Кировец». Эти трактора делаются в Санкт-Петербурге на Кировском заводе. Именно поэтому они и называются «Кировец».

Трактора своей огромностью совершенно подавляют окружающий пейзаж, домики, деревца, сарайчики. Кажется, что они выше любого объекта, любого здания в этом поселке. Хотя это, конечно, совсем не так, не более чем обман зрения.

Купить ничего не надо. Да нет, потом. Может, давай зайдем. Говорю не надо, все есть. Потом зайдем.

Площадь, рынок, дорога, дорога между домами, двор, пятиэтажка, подъезд, лестница на пятый этаж, дверь, квартира.

Запах долгой трудной монотонной мучительной одинаковой жизни. Одышка и отсутствие одышки. Скорбная рыдающая мебель. Чайник на плите. Холодильник, символизирующий смирение и покорность.

Одновременное раздевание и разувание в тесном коридоре, попытка повесить на вешалку пальто и куртку, падение куртки с вешалки, повторная попытка повесить куртку на вешалку.

Авоська, поставленная к стене, теряет форму и устойчивость, сползает вдоль стены. Из авоськи выкатывается неряшливо упакованный бесформенный предмет. Более пожилой человек берет предмет, несет его на кухню и кладет на стол.

Если бы эти люди принадлежали к несколько другому классу общества, если бы у них был бы немного другой образовательный уровень, другие представления о прекрасном и должном, более молодой человек засуетился бы бодро, сказал бы что-нибудь типа сейчас я займусь чаем, а ты пока отдохни, не беспокойся, я все сделаю, а более пожилой человек прилег бы на диван, закинул руки за голову, глубоко вздохнул и сказал бы что-нибудь типа ох, как же я устал или ох, как же все-таки утомительно сюда добираться или ох, однако, я изрядно утомился, но в данном случае все получилось иначе. Более молодой человек лег на диван, повернулся на бок и моментально уснул, а более пожилой человек налил в чайник воды, зажег газ, поставил чайник на плиту и сел на стул у окна.

Более молодой человек спит, чайник постепенно закипает, а более пожилой человек сидит на кухне, неподвижно глядя в окно на деревья, дома и пока еще светлое небо.

8 – 10 ноября 2006 года